Портретность и иконичность евангельских текстов

Ввиду того, что тема семинара обозначена предельно ясно — «Портрет в изобразительном искусстве как свидетельство о личности», — должен заметить некое несоответствие с ней темы моего доклада. Но манипулятивно, пользуясь неким обстоятельством православного предания, все же смею утверждать, что мой доклад вписывается в «оросы» заданной темы.

Евангелист Лука. Византия, ХII в. (сейчас находится на Афоне)

О каком обстоятельстве идет речь? В православной традиции апостол и евангелист Лука часто предстает перед верующим человеком как иконописец и художник Божией Матери. Существует целый перечень икон, авторство которых приписывают кисти ап. Луки[1]. Ничуть не сомневаясь в художественных талантах евангелиста, мы должны понять, что речь здесь, конечно, идет о так называемой агиографической легенде. Агиографическая легенда представляет собой совершенно особый вид повествования, который говорит нам, и, конечно же, небезосновательно, о некоем изначально заложенном в ней более глубинном смысле. Дело в том, что лишь евангелист Лука изображает нам Марию, Матерь Иисуса как «благодатную»[2], «благословенную среди всех женщин»[3], «блаженную»[4] Деву. Согласно этому мариологическому Евангелию от Луки (Лк. 1:26-56), Марию как «Матерь Господа»[5] должны «ублажать все роды»[6] людей. Конечно же, говоря об иконах, написанных апостолом, мы говорим не о портретном или даже иконном изображении Матери Божией. Очевидно, что евангелист Лука изображает нам Богородицу текстуально. Икона Богородицы, написанная Лукой, принадлежит не его кисти, а скорее его перу. Кисть вторична по отношению к тексту евангелиста, поэтому-то предание и изображает Луку как иконописца. Итак, именно это обстоятельство позволяет мне говорить о тексте как об «изобразительном искусстве, свидетельствующем о личности». Трудно представить, что было бы с мариологическим богословием, не будь этого текста. Об этом можно только гадать и предполагать. Должен заметить, что моя тема в большей мере затрагивает тему иконичности, нежели портретности, ведь о портретности Евангелий можно говорить достаточно условно. Лучше сказать так: портретности как таковой в Евангелиях просто нет, они сплошь иконичны, иконописны. На этом я могу закрыть тему портретности Евангелий, оговоря, пожалуй, только одну портретную черту интересующих нас текстов.

Когда мы говорим «портрет»[7], то имеем в виду изображение человека в его профанном бытии, в его повседневной жизни, такой, какая она есть. В портрете мы видим человека «в жизни», человека как личность по отношению к Богу, к самому себе и к зрителю. Видим ли мы человека как личность в евангельских текстах? Безусловно, да. Но ведь икона также изображает ту или иную личность. Дело здесь в какой-то двойственности самого понятия «личность», это связано, как мне кажется, с профанным и сакральным способом существования индивида. Я не буду говорить об этом много, так как мой доклад ориентирован в большей степени на раскрытие иконичности текстов. Но все же замечу, что в Евангелиях несомненно усматривается портрет человека, — в его житейском контексте, в его отношении с Богом, с миром и самим собой. Например, упорство Иисуса, Его конфликтность, «неприспособленчество», Его твердость в словах и намерениях. Он предстает перед нами действительно как «Иван Человеков» Кормильцева:

Иван Человеков был простой человек

и просто смотрел на свет

и «да» его было — настоящее «да»

а «нет» — настоящее «нет»

и он знал что с ним будет с восьми до пяти

и что будет после пяти

и если на пути становилась гора

он не пытался ее обойти.

Внутренняя целеустремленность, решительность, а также бесстрашие перед смертью, несомненно, — портретные черты конкретной, вот этой личности. Иван Человеков, встретившись со смертью,

гладко выбрил лицо,

Надел лучший галстук и ждет

Спокойный и светлый.

И струсила смерть

И забыла, где он живет.

Таким видится читателю Евангелия человек-Иисус. Наряду с твердым характером поражает Его мягкость и открытость к маленьким людям. Как было уже сказано, все это портретные характеристики, свидетельствующие о личности.

 

Портретность апостольских посланий

Мы все хорошо чувствуем какую-то неуловимую и невыразимую разницу при чтении двух, казалось бы, находящихся в одной плоскости текстов, — Евангелия и Апостола. В чем эта разница? Почему такой разрыв в их восприятии? Где эта неуловимая, но реально ощутимая черта, отличающая два типа новозаветных документов? Безусловно, мы здесь встречаемся с дифференциацией портрета и иконы. Так, в посланиях Павла мы действительно видим совсем не икону, а портрет. Икона там тоже есть, но она — в проекции на будущее, как цель достижения. Павел просматривает икону как будто «сквозь тусклое стекло, гадательно», но, тем не менее, его послания адресованы профанному человеку в его человеческой слабости и беспомощности. Да и сам Павел предстает перед нами как человек, преодолевающий вот эти конкретные трудности, они же — наши с вами сегодняшние трудности. Преодоление их имеет вектор «человек — Бог», это вектор портрета. Соотношение и направленность «человек-Бог», безусловно, присутствуют и в Евангелиях, но имплицитно, мы можем их там лишь ощущать и предугадывать. И все же, смею утверждать: как Евангелия насквозь иконичны, так и Послания насквозь портретны.

Возьмем, к примеру, всем известный отрывок из послания ап. Павла к Галатам. Здесь перед читателем предстают портреты не только Павла, но древней христианской церкви как таковой, портреты членов этой церкви. Апостол Павел прибывает на апостольский собор, чтобы «особо знаменитейшие» среди апостолов (т.е. Иаков, Кифа и Иоанн[8]) оценили «проповедуемое им» Евангелие, «не напрасно ли» Павел проповедует:

«они и Тита, бывшего со мною, хотя и Еллина, не принуждали обрезаться, а вкравшимся лжебратиям, скрытно приходившим подсмотреть за нашею свободою, которую мы имеем во Христе Иисусе, чтобы поработить нас, мы ни на час не уступили и не покорились, дабы истина благовествования сохранилась у вас. И в знаменитых чем-либо, какими бы ни были они когда-либо, для меня нет ничего особенного: Бог не взирает на лице человека. И знаменитые не возложили на меня ничего более. Напротив того, увидев, что мне вверено благовестие для необрезанных, как Петру для обрезанных — ибо Содействовавший Петру в апостольстве у обрезанных содействовал и мне у язычников, — и, узнав о благодати, данной мне, Иаков и Кифа и Иоанн, почитаемые столпами, подали мне и Варнаве руку общения, чтобы нам [идти] к язычникам, а им к обрезанным, только чтобы мы помнили нищих, что и старался я исполнять в точности. Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи, так что даже Варнава был увлечен их лицемерием. Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине Евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи Иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски? Мы по природе Иудеи, а не из язычников грешники;» (Гал.2:1-15)

Здесь нет никакой иконы. Мы видим в рассказе Павла конкретную, вполне жизненную ситуацию, наполненную человеческим. Здесь и «вкравшиеся лжебратия», и некие человеческие авторитеты, названные в тексте «знаменитыми», или «столпами», здесь и уловленные Павлом в «лицемерии» Петр, Варнава и «прочие иудеи», все они предстают перед читателем в их житейской немощи. Но главное, что через письма Павла мы видим его собственный портрет. И действительно, что лучше свидетельствует о его личности, как не Павловы послания? Он не смотрит на лица и церковные чины «знаменитых», для него они не представляют «ничего особенного», «какими бы ни были они когда-либо». Аргументация Павла великолепна: «Бог не взирает на лице человека». Не правда ли, что-то не сходится этот его взгляд на современную ему древнюю церковь с нашим ее видением. Почему? Потому что мы обычно видим там некоторый идеал, вот, мол, тогда-то все настоящее и было, не то, что в наши грешные времена. Смотря на древнюю Церковь, мы видим икону, некий канонический идеал, иконописный подлинник, Павел же рисует ее профанный портрет. Проанализируем для более полной картины хотя бы ту группу «лжебратий», которые приходили «подсмотреть за нашею свободою, которую мы имеем во Христе Иисусе, чтобы поработить нас». Кто это такие? Что они хотели? Из проблематики послания вполне очевидно, что они хотели «поработить» закону Моисееву всех переходящих в христианство язычников, заставив их обрезываться. Павел проявил упорство и непоколебимость и «ни на час не уступил и не покорился» их этому желанию. И все-таки, кого Павел называет «лжебратиями»? Конечно же, это не какие-то внешние люди, это, без сомнения, члены иудеохристианской общины, члены церкви. Скорее всего, они достаточно авторитетные люди, от которых что-либо зависит, к ним нужно прислушиваться. Именно это обстоятельство озадачивает апостола, в этом вся трудность ситуации.

Такой и подобный ему пример показывает нам, насколько послания апостольские, и особенно послания ап. Павла, прозрачны (хотя это тоже вполне условно сказано). Если сравнивать евангельские и апостольские тексты, что делать не совсем правильно, то мы видим, насколько письма апостола более жизненны, более узнаваемы, более приближены к нам, как человеческое для человека. Совершенно иной характер у евангельских текстов.

 

Евангельские тексты

Как я уже сказал, евангельские документы определенно имеют другую направленность, другой вектор и приоритет. Цель написания евангельских текстов совершенно определенная, именно эта «цель» определила и задала язык написания. Разберемся с целью и перейдем к языку.

Что касается цели написания Евангелия, то тут все достаточно просто: евангелисту нужно доказать, что Иисус из Назарета Галилейского, родившийся в Вифлееме Иудейском — это сын Давида, это Царь, а следовательно, Помазанник, то есть Христос[9]. Для израильского народа приход в мир и рождение Машиаха (евр. משׁיח)[10 — основное ожидание, центральная надежда и последнее упование. Только Мессия Христос, он же Сын Человеческий, может спасти народ Израиля от угнетения и рабства ненавистного Рима и прочих языческих империй, наступающих своею тяжелою пятою на всех непокорных. Вопрос волхвов, задаваемый самозванцу Ироду: «где родившийся Царь Иудейский?»[11], — на самом деле был совсем не вопросом, а утверждением и евангельским благовестием: «Сын Давида, Мессия родился!». Это утверждение легко прочитывалось древним читателем, центральным упованием которого было ожидание Мессии. Матфею не столь важно передать нам саму историю, связанную с Иродом, для него более важно донести сам факт рождения Иисуса. Да, пришествие настоящего Помазанника поднимает недовольство, ужас и даже страх в душе самозванца, он хочет убить Младенца, но это еще раз доказывает истинность мессианских притязаний Иисуса.

Говоря о евангельской иконичности, нам, без сомнения, нужно разобраться с важным ветхозаветным понятием «знамения» (гр. σημεῖον). Апостол Павел в Послании к Коринфянам говорит: «Иудеи требуют чудес (σημεια αιτοũσιν), и Еллины ищут мудрости» (1Кор.1:22). Это не совсем точный перевод, к сожалению, вводящий читателя в заблуждение. Иудеи совсем не искали чудес (гр. τέρας), они искали «знамений» (гр. σημεια), — знаков, признаков, но вовсе не чудес: «род сей лукав, он ищет знамения (гр. σημειον), и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Лук. 11:29). В критическом греческом тексте мы видим, что Павел употребляет слово σημεια[12], означающее «отличительный признак», «знак», «эмблема на щите», «примета»[13], «верный довод».

Дело в том, что мессианские чаяния иудеев были подкреплены четкими признаками (σημεια) пришествия Мессии. В библейской науке такие признаки называются «знамениями легитимации». Для того, чтобы лучше описать это понятия приведем более понятный пример. Даже из евангельских текстов мы знаем, что люди того времени с легкостью могли предсказать погоду. Они хорошо знали, что красное небо вечером предвещает хорошую погоду, а красное небо поутру предупреждает о надвигающейся буре, все это знамения, предупреждающие человека о тех или иных погодных условиях[14]. Но что там погода, главное – узнать Мессию, отличить Его в этой бесконечно большой толпе чудотворцев, прорицателей и так называемых христов. Для этого из Священного Писания был выделен целый ряд таких признаков, мессианских пророчеств, отличающих легитимного Мессию-Христа.  Этот комплекс знамений сводится к одному принципу: «Последний спаситель должен сделать все, что сделал первый». Безусловно, первым спасителем иудеи называли великого пророка, законодателя и вождя своего народа – Моисея, вторым – потомка Давида, помазанника Божьего, который только должен будет прийти. Бог пошлет Его для того, чтобы, вмешавшись в ход истории Израиля, спасти народ Божий от угнетения, уничтожения и гибели. Некогда рассеянный по лицу всей земли народ должен быть собран Мессией воедино — «они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь» (Иоан.10:16).

Возвращаясь к нашей теме иконичности евангельских текстов, нужно сказать, что она тесно связана с разбираемыми нами знамениями легитимации. Знамения, будучи прописаны в Торе и пророческих книгах, по сути являют собою канон, изображающий истинного Христа. Он должен быть таким, как о Нем пророчествовали, как Его видели и, в конце концов, как Его изображали древние мужи. Он должен соответствовать иконописному канону, т.е. знамениям. По сути, мы встречаемся здесь с агиографией, ведь жизнеописание того или иного святого всегда канонично и точно так же иконописно. Любое житие имеет четкий агиографический канон в лице самых древних образцов (гр. εἰκών (икона): образ, образец). Для того чтобы понять, о какой иконичности я говорю, нужно уравнять две оговоренных мною величины:

  1. Агиографический канон.
  2. Знамение легитимации.

В привычном для читателя агиографическом повествовании, будь то житие или агиографическая легенда, читателю обрисовываются признаки «настоящей», заведомо известной святости, святости древнего образца, что и свидетельствует об истинности почитаемого святого. Новозаветная агиография построена по такому же принципу, только евангельский нарратив изображает не просто личность Иисуса, он изображает исполнения всех сбывшихся на Нем древних пророчеств-знамений. По сути, Евангелия написаны для того, чтобы засвидетельствовать читателю истинность, только уже не святости святого, а мессианства Иисуса, Его мессианских притязаний. «Это долгожданный Мессия! Это настоящий Христос! На нем исполнились древние знамения!» — вот что говорят евангельские тексты. К примеру, в конце Евангелия от Иоанна автор, суммируя все вышесказанное, говорит о цели написания своего текста: «Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его» (Ин.20:31)

Таким образом, можно сказать, что писания Ветхого Завета прописывают канонический и идеальный образец Мессии, его иконописный подлинник, а новозаветные тексты, в особенности же Евангелия, подтверждают и доказывают, что на Иисусе все образцы сошлись и Его деяния совпадают с подлинником Мессии. Это то, что в Новом Завете прописывается формулой «ибо написано» (Мф. 26:31; Мф. 26:24; Мк. 9:12; Мк. 14:21; Ин. 5:39…) или «по Писанию» (1Кор. 15:3-5). Особенно ярко это ощущается читателем в таких, например, словах Иисуса: «должно исполниться на Мне и сему написанному…» (Лк. 22:37); «надлежит исполниться всему, написанному о Мне в законе Моисеевом и в пророках и псалмах» (Лк. 24:44).

«Поклонение волхвов», Джотто ди Бондоне, 1304-1305 гг.

Несколько разобрав тему иконописного подлинника Мессии, вернемся к нашим волхвам и царю Ироду. Учитывая все вышесказанное, мы почерпнем из этого повествования не только то, что истинный Царь родился, а разгневанный и снедаемый страхом за свой престол Ирод хочет Его убить. Нет, не только это. Здесь речь идет все о тех же древних знамениях (=агиографическом каноне). Ирод, подобно древнему фараону, уничтожает детей Израиля – младенцев Вифлеемских, только Новому Моисею, Спасителю нового народа Божьего, удается избежать смерти. Здесь мы видим все тот же Египет, все тот же Исход, опять те же ссылки евангелистов на древний образец: «из Египта воззвал Я Сына Моего» [15] (Матф. 2:15). Евангельские тексты показывают всю схожесть Иисуса и Моисея посредством исполнившихся на Нем знамений легитимации, по принципу «ибо написано». Что же касается самих волхвов, то и здесь повествователем вводятся в текст знамения, исполнившиеся на пришедшем Христе. Волхвы (гр. μάγοι) — несколько неожиданные персонажи в текстах, посвященных приходу израильского Мессии. Они как бы отменяют это Его определение, Он теперь не только Мессия Израиля, но и Мессия волхвов. Более того, Израиль в лице своего, хоть и нелегитимного, но царя Ирода не принимает Его, а языческие народы в лице волхвов Ему служат, поклоняются и приносят дары:

«да послужат тебе народы, и да поклонятся тебе племена; …проклинающие тебя — прокляты; благословляющие тебя — благословенны!» (Быт. 27:29)

 «цари Фарсиса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары; и поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему» (Пс. 71:10,11)

«Все народы, Тобою сотворенные, приидут и поклонятся пред Тобою, Господи, и прославят имя Твое» (Пс. 85:10)

В самой высшей своей точке нарратив о поклонении волхвов говорит о завете Бога с Авраамом: «благословятся в тебе все племена земные». Ирод, подобно древнему фараону, занимается геноцидом Божьего народа, а «племена земные» поклоняются Мессии и тем самим становятся наследниками «благословения Авраамова». Таким образом, Евангелия — это не просто повествования о жизни Мессии, а апологетико-мессианские тексты. Они строго структурированы, цель их написания, как мы уже сказали, четко задана и предельно ясна, — они должны «доказывать Писаниями, что Иисус есть Христос» (Деян. 18:28).

Говоря о евангельских текстах, важно показать еще одну их черту, которая поможет прощупать и ощутить их всецелую иконичность. О чем речь? Я говорю о том, что Евангелия переполнены «словами-ссылками». Для удобства назовем их «гиперлинками»[16], которые так популярны сегодня в интернет-пространстве. Дадим им следующее определение: «гиперлинком» мы будем называть ту часть гипертекста (слово/выражение), которая ссылается на другой, более древний и заведомо более авторитетный, известный читателю, текст. Такие слова-линки отсылают читателя к общеизвестным местам Священного Писания (подобно сноскам в книгах), показывая тем самым все смысловые и агиографические параллели между Христом и героями Священной истории, такими как Авраам или Моисей. Возьмем, к примеру, повествование о крещении Иисуса, а именно, слова, произнесенные «гласом с небес»: «Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мк. 1:11). В этом одном предложении есть как минимум три гиперссылки. Нужно только сделать такой себе интеллектуальный «клик» по этим словам. Итак, пройдем по ссылкам.

1. Слова «Ты Сын Мой» знакомы каждому человеку, знающему Священное Писание. Безусловно, эта цитата из второго псалма в уме древнего читателя как бы продолжалась до конца полной фразой псалмопевца «Ты Сын Мой, — Я ныне родил Тебя» (Пс. 2:7). Всем было хорошо известно, что это псалом интронизации царя Израиля. Человеку той культуры становилось вполне очевидно: эти три слова, означают то, что в лице Иисуса «ныне» пришел новый Царь Израиля — Христос.

2. Слово «возлюбленный», в свою очередь, отсылает читателя Евангелия к такому же его архетипу, а именно, к «возлюбленному» Исааку. И даже не просто к Исааку, а к истории о принесении Исаака в жертву праотцем Авраамом, ведь это слово упоминается в Библии именно в этом контексте: «Возьми сына твоего возлюбленного, которого ты возлюбил» (Быт. 22:2). А также: «Ты не пожалел сына твоего возлюбленного для Меня. <…> Так как ты сделал сие дело, и не пожалел сына твоего возлюбленного для Меня, то я благословляя благословлю тебя» (Быт. 22:12, 16-17). Эти слова указывают не только на Божие благословение Иисуса, уже в первых евангельских строках они предвозвещают Ему жертвенную смерть, — Сын Божий будет принесен в жертву.

3. О чем же говорит «глас с неба» в последней фразе предложения? Слова «в Котором Мое благоволение» должны напомнить читателю об Отроке Господнем, который описывается у пророка Исаии: «Вот, Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд» (Ис. 42:1). Отрок Господень пророка Исаии тоже жертвенен, но он не только жертва, он также искупитель и спаситель: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, [что] Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего [было] на Нем, и ранами Его мы исцелились» (Ис. 53:3-5).

Итак, мы видим, как всего одно небольшое предложение отсылает нас к сразу нескольким неимоверно важным и богословски насыщенным текстам, которые указывают в Иисусе не только Царя, но жертвенного и искупающего грехи царственного Мессию.

Возвращаясь к нашей теме иконичности евангельских текстов, заметим, насколько их характер не приспособлен к восприятию современного читателя, который не имеет специального богословского образования. Конечно же, что-то главное и непреходящее будет улавливаться и всегда улавливалось, вне зависимости от экзегетической образованности слушателя или читателя Евангелий. Но, поставим вопрос несколько по-другому: сколько важных смыслов не прочитывается человеком без специальных базовых знаний библейской науки? А ведь апостолы изначально заложили в свои Евангелия эти смыслы не просто ради «красного словца», но для того, чтобы читатели их считывали и принимали как часть своей веры. Несомненно, для понимания портрета, как и иконы, нужно приложить немало усилий. В них заложен авторский «месседж», который так важно было донести тому или иному художнику до зрителя. Тем более это касается текстов Священного Писания, понимания которых усложнены исторической, этнической и культурной дистанцией. Но даже с такими, на первый взгляд, непреодолимыми разрывами мы видим, насколько понимание этих текстов важно для духовного становления христиан.


 

[1] Согласно преданию, авторству Луки приписывается около десяти икон Богородицы; кроме того, на Афоне и на Западе их существует двадцать одна, из них восемь — в Риме.(см. Приписываемые апостолу Луке иконы). Среди них Айясская икона (находится в храме Успения Пресвятой Богородицы в Айясосе), Владимирская Богоматерь (находится в храме святителя Николая в Толмачах при Третьяковской галерее), Иверская икона (находится в Иверском монастыре на Афоне), Киккская Богоматерь (находится в монастыре Киккос, о. Кипр), Мега-Спилеотисская икона (находится в монастыре Мега Спилео, Греция), Сумельская икона Божией Матери (находится в храме в деревне Кастанья, Греция), Тихвинская икона Божией Матери (находится в Тихвинском монастыре, Россия), Филермская икона Божией Матери (находится в Национальном музее в Цетине), Ченстоховская икона Божией Матери (находится в Ясногорском монастыре, Польша), Эдесская икона (находится в храме святых Вонифатия и Алексия в Риме) и ряд других.

[2] Лк. 1:28

[3] Там же

[4] Лк. 1:45

[5] Лук.1:43

[6] Лук.1:48

[7] Портре́т (фр. portrait, от старофранц. portraire — «воспроизводить что-либо черта в черту», устар. парсуна — от лат. persona — «личность; особа») — изображение или описание какого-либо человека либо группы людей, существующих или существовавших в реальной действительности.

[8] Гал.2:9

[9] Др.-греч. Χριστός – помазанник, помазанный царь.

[10] Мессия (др.-евр. משׁיח‎, המשיח‎‎, Ha-Mashiaḥ; Машиах, Га-Машиах, арамейский משיהא‎; Meshiḥa; Мешиха = «помазанник») в иудаизме — идеальный государь мессианских времён.

[11] Матф.2:2

[12] τέρας: чудо, диво

[13] «Когда же сидел Он на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наедине и спросили: скажи нам, когда это будет? и какой признак (гр. σημειον) Твоего пришествия и кончины века?» Матф.24:3

[14]«приступили [к Иисусу – П.С.] фарисеи и саддукеи и, искушая Его, просили показать им знамение с неба. Он же сказал им в ответ: вечером вы говорите: будет вёдро, потому что небо красно; и поутру: сегодня ненастье, потому что небо багрово. Лицемеры! различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете» (Матф.16:1-3)

[15] Евангелист Матфей цитирует книгу пророка Иосии, который Сыном Божиим называет народ Израиля, исходящий из Египта. Матфей же употребляет эти слова как знамение применительно к Иисусу.

[16] гиперссылки

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.